Селинджер: бунтарь, ставший солдатом

Первая правдивая биография писателя-затворника.

31 января
-

Эта книга – результат десятилетнего расследования, продолжавшегося еще три года после смерти Джерома Сэлинджера. Дэвид Шилдс и Шейн Салерно проинтервьюировали более 200 человек, живущих на пяти континентах (многие из этих людей прежде отказывались беседовать под запись), для того, чтобы разрешить тайну произошедшего с Сэлинджером.

Воссозданная ими по крупицам биография впервые вводит читателей в личный, частный мир Сэлинджера, о котором рассказывают самые близкие к нему люди – его боевые товарищи, члены семьи, друзья, женщины, которых он любил, товарищи по школе, редакторы его произведений, его коллеги по журналу New Yorker, его духовные наставники и люди, об отношениях с которыми не знала даже его семья.

Глава 1

«Отсюда-то мы и начнем войну»

Участок высадки «Юта», Нормандия, 6 июня 1944 года:

Сен-Ло, Мортен, Шербур, Франция, июнь-август 1944 года.

Двенадцатый пехотный полк, в котором служил Сэлинджер, высадился на участке «Юта» в день высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. На момент высадки в полку насчитывалось чуть меньше 3100 человек. К концу июня полк потеряет около 2500 бойцов. Сэлинджер лицом к лицу столкнулся со смертью. На его глазах гибли сослуживцы из его подразделения. Был он свидетелем и массовых смертей.

Дж. Д. Сэлинджер: Я высадился на пляж «Юта» в день начала вторжения союзников во Францию в составе Четвертой дивизии.

Маргарет Сэлинджер: Он неопределенно сказал мне: «Знаешь, я высадился в день начала вторжения союзников во Францию». Так сказал бы солдат солдату – словно я понимаю весь смысл сказанного.

Эдвард Дж. Миллер: Из всех дней посвящения человека в воины Джерому Дэвиду Сэлинджеру выпал день начала вторжения союзников во Францию.

Матрос первого класса Кен Оукли: Вечером перед высадкой старший армейский офицер провел с нами инструктаж. Я навсегда запомнил его последние слова: «Не волнуйтесь: даже если всех вас, высаживающихся в первой волне, перебьют, – сказал этот офицер – по вашим телам пройдут новые бойцы». Что за обнадеживающая мысль на сон грядущий.

Шейн Салерно: Сэлинджер был привилегированным, пользовавшимся защитой двадцатипятилетним парнем с Парк-Авеню, думавшим, что война станет приключением – эффектным и романтическим. Он воображал себя героем романа Джека Лондона и надеялся, что служба в армии разрушит замкнутость пространства, в котором он рос. Сэлинджер писал: «В моем сознании есть кое-какие мрачные воспоминания, и хотя я выбрасываю их, как только их обнаруживаю, всегда что-нибудь да остается». Его занимал вопрос, достаточны ли перенесенные им страдания для того, чтобы стать писателем. Он хотел, чтобы война закалила его, сделала его глубже как человека и писателя. Следующий год изменит его навсегда.

Дэвид Шилдс: Сэлинджер рассказал Уиту Бёрнетту, своему наставнику в писательском мастерстве в Колумбийском университете и редактору журнала Story, что в день высадки в Нормандии при нем были шесть глав «Над пропастью во ржи». Эти страницы были ему необходимы не только как амулет, помогавший ему выжить, но и как причина, по которой надо было выжить.

Вернер Климан: Джерри был тогда просто славным пареньком. Он был очень спокойным, смирным. Было заметно, что он немного растяпа. Он отличался от других парней. Он не закреплял ремень каски. Он делал, что хотел.

Алекс Кершо: Личный номер Сэлинджера был 32325200. Через много лет он даст тот же номер Бейбу Глэдуоллеру, персонажу своего рассказа «Последний день последнего увольнения».

Шейн Салерно: Джон Кинан служил с Сэлинджером в контрразведке. Сэлинджер, Кинан, Джек Алтарас и Пол Фицджеральд вместе прошли всю войну. Они называли себя «четырьмя мушкетерами» и оставалась близкими друзьями в течение всей жизни. Ранее Алтарас и Фицджеральд никогда не проявлялись.

Джон Кинан: Думаю, ныряльщики (бойцы подрывных частей ВМФ) ушли к берегу в 3 ночи. Зная, что происходит, никто из нас не мог спать. Было много коротких разговоров и много наигранной храбрости, бравады. Не думаю, чтобы кто-то думал, что происходящее станет величайшим событием в нашей жизни. Слава Богу, вернулись все ныряльщики. Пехотинцы начали высаживаться на берег в пять – начале шестого утра. Это была первая волна десанта.

Эберхард Элсен: Сэлинджер был приписан к Двенадцатому пехотному полку. Думаю, он высадился вместе с полком в 10.30 утра, почти через четыре часа после начала высадки. Но в изданной армией США официальной History of the Counter Intelligence Corps («Истории армейской контрразведки») сказано, что «четвертое подразделение контрразведки пошло на берег с Четвертой дивизией на штурм участка «Юта» в 6.45 утра». Это значит, что контрразведывательное подразделение, в котором служил Сэлинджер, пошло на берег с Восьмым полком, который шел на острие высадки Четвертой дивизии.

Дэвид Шилдс: Очевидец высадки в Нормандии Вернер Климан, служивший переводчиком в Двенадцатом пехотном полку и друживший с Сэлинджером, сообщил, что в день начала вторжения во Францию Сэлинджер высадился во второй волне.

Алекс Кершо: В день высадки в Нормандии Сэлинджер находился на битком набитом солдатами десантном корабле, приближавшемся к берегу. Многие из этих солдат, бывших друзьями и товарищами Сэлинджера, вскоре погибнут.

Вернер Климан: Над нашими головами летели снаряды. Начиналась стрельба из личного оружия. А снаряды все летели и летели на берег.

Эдвард Дж. Миллер: Большинству парней было 19, 20, 21 год. Двадцатипятилетний Сэлинджер был стариком.

Пол Фицджеральд (выдержка из неопубликованного стихотворения): Позерство и похвальба не были частью происходящего. Перед нами был пляж. Подхваченный волной прилива, я увидел первого раненного.

Джон Кинан: Линейные корабли вели огонь по берегу, стараясь уничтожить доты (бетонные укрепления, из которых немецкие солдаты вели пулеметный огонь).

Стивен Э. Эмброуз: Волны качали десантные баржи, шедшие к берегу, преодолевая накатывавшие от берега волны, брызги которых били в лицо солдатам, настолько пугая многих из них, что люди не могли дождаться приказа высаживаться прямо в воду.

Рядовой Ральф Делла-Вольпе: Повсюду сновали десантные баржи, похожие на жучков, пытающихся занять удобное положение. Я еще раз плотно, очень плотно позавтракал, думая, что это поможет делу, но меня вывернуло.

Стивен Э. Эмброуз: Тоже происходило и со многими другими. Марвин Перветт, восемнадцатилетний матрос береговой охраны из Нового Орлеана, был рулевым построенной в Новом Орлеане десантной баржи типа Higgins. 30 солдат из Двенадцатого полка Четвертой дивизии, которых он вез к берегу, сидели лицом к рулевому, стараясь укрыться от брызг. Перветт мог видеть на их лицах тревогу и страх. Прямо перед Перветтом стоял капеллан. Перветт старался удержать место в передовой линии десантных барж. Капеллана стошнило завтраком. Ветер подхватил блевотину – и лицо Перветта (и всех остальных находившихся в лодке) было покрыто непереваренными кусками яиц, бекона и кофе.

Штаб-сержант Дэвид Родерик: На участке «Юта» у пляжа был длинный и отлогий склон. Мы захватили немцев врасплох, начав высадку при отливе, который обнажил препятствия в прибрежной полосе. Однако нашим солдатам пришлось преодолевать простреливаемую противником полосу шириной чуть менее сотни метров1 и еще полосу воды такой же ширины. Солдаты нашей Четвертой дивизии прыгали с десантных барж в воду глубиной от метра до двух и с трудом преодолевали двести метров до дамбы. За дамбой высотой от одного до двух с половиной метров шли песчаные дюны высотой до 3 метров. Расположенные вдоль берега укрепления позволяли немцам простреливать эту полосу из ручного оружия, пулеметов и орудий. По-моему, у Сэлинджера, как и у всех нас, был единственный вопрос: «Я действительно сделаю это? Я собираюсь добраться до пляжа?» Меня это вопрос особенно беспокоил потому, что плавал я плохо. Спасательные жилеты, которые нам выдали, имели один широкий ремень, который опоясывал талию, а на спине каждый нес тяжелый спасательный жилет. Если боец по неосторожности падал в воду и надувал жилет, жилет мог перевернуть человека лицом в воду и утопить его.

Рядовой Алберт Сол: «Приготовиться!» – закричал рулевой, перекрывая звук работающего двигателя. Рулевой искусно подвел нашу баржу к берегу, лавируя среди других десантных барж. На линии уреза воды ударами невидимых семимильных сапог взрывались единичные снаряды, выпущенные противником из глубины территории. Сердце у меня забилось чаще, но я не увидел на берегу никого, кто походил бы на врага. Примерно за полсотни метров до пляжа наш рулевой дал задний ход. Когда баржа подалась назад, он резко выбросил аппарель. Издалека ударили орудия. Над головами гудели самолеты. По хаотичной картине плыли рваные клочья черного дыма, оставленного быстрыми эсминцами. «Конец очереди! – крикнул рулевой, перекрывая шум. – Двигайте задами, мне надо идти назад, за новыми пассажирами».

Полковник Герден Ф. Джонсон: Когда впереди стоящие шепотом сообщили о том, что впереди – берег, люди почувствовали, как у них напряглись мышцы. Пока солдаты бежали к берегу, рулевой пронзительно кричал, требуя новые одеяла. Это означало, что на пляже были раненные, что жутко всех пугало. Люди немедленно сосредоточились на личной проблеме. Каждый понимал, что если он собирается пережить этот день, прежде всего надо остаться в живых во время броска через пляж. Все остальное теперь не имело значения. Бросок через пляж был делом исключительной важности. Если людям удастся пересечь пляж, они как-то переживут казавшееся вечностью переход вброд по воде с аппарели десантной баржи на пляж под грузом снаряжения – вечностью, в течение которой они чувствовали себя совершенно незащищенными от убийственного огня, который вели с другой стороны пляжа.

Генерал Мэтью Риджуэй: Впервые я увидел самый пустынный и самый зловещий из всех пейзажей, пейзаж поля битвы. И впервые понял странное возбуждение, охватывающее человека, когда он знает, что откуда-то издали за ним следят глаза противника и что в любой момент выпущенная невидимым противником пуля, которую солдат даже не услышит, может сразить его.

Капитан Джордж Мейберри: Никогда прежде в жизни я не испытывал такого острого желания убежать, но мог лишь медленно брести вперед. До уреза воды было примерно метров сто, и мне понадобилось две минуты на то, чтобы выбраться на мелководье. Эти две минуты тянулись очень, очень долго. Даже выбравшись на сушу, я не мог бежать: пропитанная водой форма на мне была тяжелой, а сведенные судорогой ноги меня не слушались. На пляже начали взрываться тяжелые снаряды, а также отдельные мины, выпущенные с небольшого расстояния. Солдата, шедшего прямо передо мной, прямым попаданием разорвало на куски. В момент, когда это произошло, что-то маленькое ударило меня в живот – это был большой палец того человека.

Штаб-сержант Дэвид Родерик: Я заметил, что в воде плавают обломки подорвавшейся на мине десантной баржи, снаряжение и жилеты находившихся на ней солдат. Когда наша баржа прошла еще двести метров, я услышал громкий взрыв. Баржа, на которой шла к берегу батарея Б, налетела на мину и взорвалась. На той барже было четыре орудия и 60 человек. Все мы с ужасом смотрели на взлетевшие на воздух тела и куски металла. 39 из 60 человек погибли.

Штаб-сержант Дэвид Родерик: Мы двигались быстро. У всех была одна цель: как можно быстрее убраться из простреливаемой зоны и добраться до дамбы. Мы были совершенно открыты для вражеского огня. Помню одного парня из первой волны десанта. Спрыгнув с десантной баржи, он пытался удержаться наплаву. Какой-то здоровенный малый ухватил его за задницу, поставил его на ноги и сказал: «Эй, коротышка, тебе лучше будет на суше». Прежде чем «коротышка» успел поблагодарить своего спасителя, тот получил пулю в голову. На нас обрушила огонь артиллерия, а снайперы убили моих друзей. Собственно говоря, первый из моих подчиненных, убитый на пляже, получил меж глаз пулю немецкого снайпера. Я слышал, как дальше на пляже, там, где один батальон вел атаку на укрепления, заработали пулеметы.

Джон Макманус: Есть фотография американского солдата, убитого снайпером на участке высадки «Юта» Тело кажется целым: парня убили одним выстрелом в голову за мгновение до того, как он добрался бы до дамбы. Это – один из наиболее запоминающихся снимков с пляжа «Юта».

Вернер Климан: Оказавшись на берегу, мы увидели сотни маленьких флажков с предупреждением: «Ахтунг, мины!». Но мины оказались ненастоящими. Мы увидели тела уже убитых солдат. Трупы оттащили в канаву перед дамбой.

Джозеф Балкоски: Вся первая волна Четвертой дивизии в составе более чем 600 пехотинцев на 20 десантных баржах высадилась на берег значительно южнее намеченнойточки высадки. [Бригадный генерал Теодор Рузвельт-мл.] одним из первых заметил эту нарушившую планы ошибку. Его приказ: «Отсюда-то мы и начнем войну!» станет моментом, определившим исход вторжения на пляже «Юта».

Эдвард Дж. Миллер: Топографических особенностей, которые учился опознавать Сэлинджер, чтобы ориентироваться на берегу, не было. Единственной удачей было то, что немецкие укрепления там, где высадилась группа Сэлинджера, были, возможно, слабее, чем там, где группа должна была высадиться по плану, дальше к северу на полуострове Шербур. Впрочем, пули повсюду были одинаковы. Взрывы, артиллерийский огонь, фонтаны песка, прибой, замешательство, дождь, дым и морская болезнь. Сэлинджер пережил такое посвящение в бойцы, к какому, думаю, не был готов ни он, ни кто-либо другой в армии. Первый день вторжения, должно быть, стал для Сэлинджера полным ужасом. Было остро необходимо как можно быстрее добраться до берега, как можно быстрее привести себя в порядок на берегу и как-то защитить себя. А вокруг него были солдаты. Огонь. Дым. Вопли. Никакая подготовка не могла подготовить его к такому. Опыт был жестоким, резким, неожиданным и шокирующим. Высадка просто оставила в душе Сэлинджера ожог».

Дэвид Шилдс: Единственный рассказ Сэлинджера, в котором прямо упомянута война, «Магический окопчик», был написан вскоре после начала вторжения во Францию и определенно основан на переживаниях того дня. Этот рассказ никогда не был опубликован. Этот рассказ передает циничное отношение к войне и повествует о вызванном боевыми действиями истощении, которое испытывают два бойца. Повествование ведется в ритме беглого огня от лица одного из этих солдат, Гэррити. В начале рассказа описана смерть капеллана, пытавшегося найти свои очки под грудами мертвецов на пляже в Нормандии. Теперь Бог не просто слеп, Бог умер. Остаток своей жизни Сэлинджер потратит на попытки найти замену видения, замену Богу.

Дж Д. Сэлинджер («Магический окопчик», неопубликованный рассказ):

«В день начала вторжения мы выступили за двадцать минут до момента высадки. На пляже не было ничего, кроме мертвых тел парней из рот А и Б и нескольких матросов, да еще капеллана, который ползал по песку, разыскивая свои очки. Капеллан был единственным двигавшимся существом. Вокруг него разорвалось 88 снарядов, а он продолжал ползать на карачках и искать свои очки. Его убили... Вот так выглядел Пляж, когда я появился на нем».

Эберхард Элсен: Многие отрывки «Магического окопчика» автобиографичны и точно отражают события, очевидцем которых был Сэлинджер. Похожий рассказ о том дне сделан рядовым Реем А. Манном, который высадился на участок «Юта» с Восьмым полком.

Рядовой Рей Э. Манн: Наше подразделение быстро покинуло десантную баржу и мелкими группами устремилось через пляж. Вот тут-то, когда мы пробежали метров 200 вглубь пляжа, на нас и посыпались снаряды. Первые несколько снарядов попало в группу бежавших прямо впереди меня. До этого момента я чувствовал себя почти как на прежних маневрах во Флориде и даже на Слэптон-Сэндс2. Но когда я увидел наших раненных, корчившихся от боли, и услышал их крики, я понял, что мы играем всерьез. Вторая серия снарядов упала рядом с моей группой, а один снаряд попал прямо в нашего старшину. Никогда больше его видел. Разнесло в клочья и ротного писаря... Наконец-то я добежал до дамбы и немецкого дота и перевел дух. Даже за короткое время, прошедшее с момента высадки до момента, когда мы достигли дамбы, я был потрясен числом высаживавшихся на берег и числом раненных, которые, как я видел, были разбросаны по пляжу. Там и сям я видел капелланов, молившихся над мертвыми.

Алекс Кершо: Только в бою может человек понять, что делает с человеческим телом и умом страх. Остаться в живых – вот все, чего хотел Сэлинджер.

Джон Макманус: Ветераны высадки в Нормандии, которых я интервьюировал, рассказывали мне, что они думали: «Не могу дождаться, когда кого-нибудь пристрелю», а секундой позже: «Не хочу ни в кого стрелять».

Штаб-сержант Дэвид Родерик: При стрельбе нашей артиллерии снаряды издавали свистящий звук. Одной из первых вещей, которым должен был очень быстро научиться Сэлинджер, была разница между «входящей почтой» (немецкими снарядами) и «исходящей почтой» (американскими снарядами). Снаряды нашей артиллерии летели со свистом. А звук приближающихся немецких снарядов должен был вызывать у него напряжение и давал сигнал о том, что надо прятаться. Он, должно быть, очень быстро уловил разницу звуков, и особенно отличать звук снарядов, выпущенных из немецких орудий калибра 0.88 (а это были лучшие орудия Второй мировой, которые стреляли как винтовки). Между моментом, когда человек слышал выстрел такого орудия, и моментом, когда посланный из этого орудия снаряд падал, проходили какие-то мгновения. Просто раздавалось «бам», и вам на голову падал снаряд. Это было отличное немецкое оружие. А еще у немцев были реактивные минометы (мы называли их «визжащими мими»). Перед тем, как упасть на землю, выпущенные из этих минометов мины взлетали действительно высоко. Скрежещущий вой этих мин был слышен, и от этого звука людей сковывал ужас. Это был не артиллерийский снаряд. Мины не вращалась в воздухе, а потому издавали немного другой звук, более жуткий, чем звук летящего обычного артиллерийского снаряда. На второй день вторжения у меня от огня «визжащих мими» погибло восемь человек.

Алекс Кершо: Сэлинджер знал, что шрапнель, пулеметный огонь и осколки снарядов несут смерть. И лучшим способом остаться в живых было залечь, желательно так, чтобы лицо было ниже поверхности земли, а если это было невозможно, то надо было всегда держаться как можно ближе к поверхности земли.

Джон Кларк: Я повидал много страшного: разбросанные по пляжу куски тел, ребят, разорванных в клочья. Думаю, больше всего меня смутил вид танка с бульдозерным ножом. Танк шел по дороге и сваливал тела в канаву, чтобы они не мешали продвижению танков и грузовиков.

Эдвард Дж. Миллер: Как только Сэлинджер оказался на берегу, для него и остальных бойцов его полка первым делом стали организация плацдарма и его удержание. Самые кровопролитные бои происходили не на пляжах. Бои на пляжах были закончены в первые несколько часов, но настоящее кровопролитие, подлинный ад изнурявших пехоту боев, начались после того, как пехотинцы ушли с пляжа.

Алекс Кершо: В день высадки пляж «Юта» не был местом, где высадившиеся понесли самые тяжелые потери. Четвертая пехотная дивизия потеряла на «Юте» двести с лишним человек, но это были люди, которых Сэлинджер знал и вместе с которыми он проходил подготовку. Вопрос с пляжем «Юта» и высадкой упирается не в потери, понесенный в день высадки, а в потери, понесенные в последующие дни. Поскольку высадка на пляж «Юта» не была сопряжена с самыми тяжелыми потерями, у солдат Четвертой дивизии (и наверняка у Сэлинджера и его товарищей) возникло ложное чувство безопасности в отношении того, что предстояло им испытать в дальнейшем.

Полковник Герден Ф. Джонсон: После прорыва с плацдарма на берегу Третья американская армия... направила шесть дивизий в сторону Бретани. Эти дивизии должны были окружить немцев и открыть путь на Париж, но им предстояло пройти через бутылочное горло к востоку от Авранша. Этот проход образовался после того, как немцы затопили территорию, по площади равную штату Род-Айленд. 

Стивен Э. Эмброуз: Двенадцатым пехотным командовал полковник Расселл («Ред») Ридер... Ридер вывел своих людей через брешь в дамбе на вершину дюны, где встретился с [Теодором] Рузвельтом, который выкрикнул: «Ред, насыпные дороги через низменность забиты. Полюбуйся! Вереница джипов, и ни одно колесо не вращается». По словам Ридера, «Рузвельт выглядел усталым, и то, что он опирался на трость, усиливало это впечатление»... Ридер принял решение. «Мы пересечем этот затопленный район!», – прокричал он.

Полковник Расселл Ридер: «Немцы затопили окрестные низменности и луга, запрудив ручьи. Получилось озеро километра два шириной. Надо было пересечь это озеро. От разведчиков и лояльных нам французов мы знали, что перед тем, как устроить озеро, немцы бульдозерами наворотили земляные валы, так что уровень воды поднялся от высоты груди до почти двух метров. Еще в Англии наш генерал сказал, что нам, возможно, придется пересекать это водное препятствие вброд. Он снабдил нас надувными спасательными жилетами, а мы разбились на пары, в каждой из которых один умел плавать, а другой – нет. Я отдал приказ жестом, и три тысячи тяжело навьюченных пехотинцев вошли в рукотворное озеро... Когда я увидел, как неподалеку от меня в воде барахтаются не умеющие плавать, увешанные оружием и снаряжением бойцы, стремившиеся идти вперед, я понял: мы выиграем войну».

Дэвид Шилдс: «Солдаты полковника Ридера с трудом пересекали затопленные поля. Впоследствии Ридер вспоминал об этом моменте: «Непосредственно перед нашей отправкой из Англии командир дивизии сказал мне: «Разведчики сообщили нам, что у немцев есть путь, по которому они доставляют горючие материалы в затопленные районы. Скажи своим людям, что делать, если они столкнутся с этим». В одном из писем, написанных в 1958 году Корнелиусу Райану, Ридер заметил: «Я все еще думаю над ответом на этот вопрос».

Штаб-сержант Дэвид Родерик: Всего было четыре насыпных дороги (мы называли их «гатями» или «выходами»), которые вели через эти затопленные районы к Сен-Мер- Эглиз. Сэлинджеру надо было пересечь пляж, преодолеть дамбу и песчаную дюну, выйти на гать, пройти по ней, и уже после этого начать воевать на суше. 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии должны были обеспечить нам возможность прохода по гатям. Парней из 101-й дивизии должны были высадить в тылу немцев, и после высадки они должны были атаковать выходы с гатей на сушу и установить контроль над этими точками. А 82-я дивизия должна была прикрывать весь район высадки по другую сторону от Сен-Мер Эглиз. В то время моей надеждой, надеждой Сэлинджера, да надеждой всех нас было то, что если нас не перестреляют на пляже, а парашютисты смогут захватить выходы, нас не застигнут на открытом месте: если нас станут обстреливать на гатях или на затопленной территории, нас уж точно перебьют. В первый день мы углубились в территорию на шесть миль. Мы двигались без остановок до полуночи. Нам пришлось идти по затопленной местности. Когда мы, наконец, вышли на твердую землю, там была пара деревушек, жители которых дали нам еду.

Алекс Кершо: «Сэлинджер, вероятно, думал, что самое трудное – это высадка в первый день вторжения, но в последующие дни, когда ему пришлось преодолевать поля и живые изгороди, он, должно быть, понял, что все, чему его учили на основном курсе боевой подготовки, неприменимо. Пересечение каждого поля стоило жизни 20-30 парням. Переход поля шириной сто метров могло иногда стоить жизни целому взводу. Иногда целая рота, 200 парней, затрачивали целый день на захват поля шириной в километр».

Полковник Герден Ф. Джонсон: Выбирая оборонительные позиции, немцы умело использовали преимущества, которые давала им местность, вскоре ставшая известной как страна живых изгородей. Согласно местной легенде, живые изгороди были созданы римлянами для защиты их небольших полей от полуцивилизованных галлов. Живые изгороди – это валы смешанной с камнями земли, пронизанные перекрученными корнями кустов, которые за века стали плотными зарослями, образующими резкие, крутые стены. Живые изгороди окружают маленькие, неправильной формы поля, которые нормандские крестьяне называют «бокажами». Валы из земли и камня достигают высоты от менее метра до двух с лишним метров и часто бывают двойными, с канавкой между первым и вторым валом... Живые изгороди – замечательные укрепления. Горстка немцев, залегших за такими изгородями с пулеметами, могла сдерживать наступление целого полка пехоты. Летом немцев от обнаружения с воздуха скрывала листва. Несколько танков, умело расставленных по углам таких полей и прикрытых ветвями, своим огнем буквально выкашивали пехоту противника.

Клайд Стодгилл: На поле лежали тела. Раненые взывали о помощи. Кто-то из упавших немного двигался, а кто-то был недвижим. Некоторые из тех, кто двигался,дергался, когда в них попадали пули прицелившихся немецких пехотинцев. Некоторые солдаты укрывались за тушами убитых коров, но никто не осмеливался встать в полный рост и открыть огонь. И никто не бежал к живой изгороди, за которой засели немцы. Конечно же, фронтальная атака была обречена на неудачу с самого начала. Наши ряды существенно поредели, а убили мы только одного немца. Вот и все наши боевые успехи. Полковник Герден Ф. Джонсон: Мы встретили бойцов из 82-й авиадесантной дивизии, окровавленных, но полных боевого духа. Они рассказали нам, как нацисты резали глотки парашютистам, которые беспомощно висели на стропах запутавшихся в кронах деревьев парашютов, и о намеренных убийствах тех, кто удачно приземлился, но не успел избавиться от парашютов. Наши люди слушали эти рассказы, и в них загорался гнев, смешанный с восхищением перед проложившими нам путь товарищами из 82-й дивизии. Страх и сомнения переплавились в общую страстную ненависть.

Штаб-сержант Дэвид Родерик: Сегодня 22 июня. Поздравляю себя с днем рождения. Как было бы здорово оказаться дома, а не здесь, на побережье Франции.

Билл Гарвин: В последующие дни реальности войны закалили нас. [У немцев] было преимущество скрытности, выбора позиций и путей отхода. У нас, наступавших, не было выбора: если мы хотели захватить территорию, нам надо было продвигаться вперед и попадать в прицелы немецких пулеметов. Мы стали нести тяжелые потери от огня снайперов, артиллерийского огня и ударных волн от разрывов снарядов Nebelwerfers или «визжащих мими», которые долбили по нам залпами со скрежещущим и завывающим звуком. Ударные волны от близких разрывов этих ракет были настолько сильными, что если у бойца был застегнут подбородочный ремень каски, ударная волна запросто могла сломать ему шею.

Дебора Дэш Мур: Сэлинджеру пришлось участвовать в боях за живые изгороди, а это были очень тяжелые бои. Должно быть, продвинувшись всего на полметра, он видел, как падали люди. Ему предстояло увидеть, как ранят и убивают людей, которые были ему не безразличны.

Алекс Кершо: Сэлинджер, по-видимому, пережил сражение за живые изгороди в его худшем варианте. Для того чтобы продвинуться на километр по фронту в 300 метров, батальону приходилось тратить целый день. Немецкие орудия были упрятаны в землю через каждые несколько метров. Движение вперед всегда вызывало встречный огонь. Немцы использовали особенности местности с огромной пользой для себя. Поля были невероятно хорошо минированы немцами. У них была мина S, известная как «прыгающая Бетти». Такие мины вызывала жуткий страх у каждого солдата, в том числе и у Сэлинджера. Если американский солдат задевал растяжку этой мины, небольшой заряд подрывал кассету. В «прыгающей Бетти» было 360 шариков от подшипников, а время подрыва мины было рассчитано так, чтобы взрыв произошел на уровне гениталий солдата. Эффект был сокрушительный.

Рядовой Альберт Сол: С первой потерей мы столкнулись в живых изгородях, в высокой траве, росшей вдоль коровьей тропы. Убитый американский солдат нелепо лежал на боку. Его каска съехала на бок, и мертвец все еще сжимал винтовку М-1. Место, где когда-то было лицо убитого, было покрыто толстой коркой запекшейся крови, которая образовывала темно-красную маску. Брюки и нижнее белье убитого были спущены ниже колен. Очевидно, солдат облегчался, когда случайный осколок снаряда положил бесславный конец его последнему акту жизнедеятельности.

Капрал Элтон Пирсон: Когда мы находились на позиции за живой изгородью, я услышал гул бомбардировщиков. Они прилетали эскадрильями. Каждый самолет сбрасывал бомбы там, где заканчивал бомбить другой самолет, и так далее. Земля дрожала так сильно, что если лежал на земле, дыхание отбивало.

Пол Фасселл: Во время бомбежки некоторые немецкие солдаты, буквально обезумев, стрелялись, лишь бы не оставаться в этом реве, пламени, дыме, воплях, в конвульсиях земли, среди взлетающих на воздух тел и частей тел. Получивший сверху приказ «удерживать позицию», генерал Фриц Байерлин [командир образцовой танковой дивизии] ответил: «Мои гренадеры и саперы, мои расчеты противотанковых орудий держатся. Ни один из них не оставил позиции. Ни один. Они недвижимо и молча лежат в своих окопах. Потому, что они мертвы. Мертвы. Понятно?» Чуть позднее Байерлин доложил: «В течение последнего часа у меня не было связи ни с кем из подчиненных, даже по радио. К полудню я не видел ничего, кроме пыли и дыма. Моя передовая выглядит как поверхность луны. По меньшей мере, 70% моих солдат были выведены из строя – убиты, ранены, сошли с ума или контужены».

Лейтенант Эллиот Джонсон: Нас окружали живые изгороди. В одном углу был сделан проход для скота, идущего на водопой. Вот в таком углу и засел стрелявший по нам снайпер. Всякий раз, как я поднимал голову из ячейки, в меня стреляли. По полевому телефону я связался с двумя моими ближайшими друзьями. И мы разбежались по полю с гранатами в руках. В условленный момент мы метнули гранаты и сделали то, что должны были сделать. Рассказывая об этом, я избегаю слов «убить человека», потому что не хочу иметь ничего общего с этим.

Капитан Джон Сим: Пока по нам гвоздили минометы, к нам со стороны замка подобрался немецкий солдат-одиночка, вооруженный винтовкой. Я спокойно сказал моему вестовому: «Харрис, видишь этого подбирающегося к нам солдата? Подстрели его». И Харрис его уложил. Много позднее я думал: «Да как я мог отдать такой приказ?»

Эдвард Дж. Миллер: «Прорыв к Шербуру, а именно его и совершил Двенадцатый пехотный полк (и Сэлинджер был очевидцем этого марша), можно обобщить цифрами потерь. В момент высадки в Нормандии в полку было чуть меньше 3100 человек. К концу июня полку потерял более двух тысяч бойцов. Армия не предвидела таких потерь в пехоте. Солдат ранили и убивали в таких количествах, что вывозить тела приходилось грузовиками.

Джон Макманус: Двенадцатый пехотный полк, на левом фланге соприкасавшийся с Восьмым, а на правом фланге – с Двадцать вторым полком, продвигался так же медленно, как и его соседи. Задачей полка было взятие возвышенности к северо-востоку от Монбурга, но сначала надо было захватить Эдмондвилль. Даже для того, чтобы приблизиться к Эдмондвиллю, Двенадцатому полку пришлось с боями пробиваться через эти напоминавшие пчелиные соты, пронизанные корнями деревьев валы высотой в полтора-два метра. Это были боевые действия, которые вели мелкие подразделения, отвратительные боевые действия, которые приходилось вести на минимальном удалении от противника, почти лицом к лицу с ним. По одну сторону живой изгороди находилась группа американцев, а по другую – группа немцев, и до следующего дня доживал лишь один из этих людей. Окопавшиеся немецкие пулеметчики косили американцев пачками. Бои вокруг Эдмондвилля были одними из самых ожесточенных боев кампании в Нормандии. Командный пункт полковника Ридера несколько раз был почти захвачен немцами, из чего следует, что передовые и тыловые линии американцев  немцев перемешались. Царил кромешный хаос.

Дэвид Шилдс: Через три дня после высадки полк, в котором служил Сэлинджер, был зажат между опорным пунктом, который немцы организовали в деревне Эдмондвилль, и пушками, установленными в крепости Азевилль. Двенадцатый полк попал под перекрестный огонь. Сэлинджер обнаружил, что должен лежать на земле ничком, а его полк прижат к земле перед Эдмондвиллем. Под безжалостным пулеметным и минометным огнем, зная, что отступать нельзя, солдаты были вынуждены прорываться через немецкие укрепления, невзирая на потери. Всякий раз их атаки захлебывались под огнем немцев. Поползав по полю и собрав убитых и раненных, они снова шли на штурм, результатом которого было продвижение на несколько метров ценой огромных потерь. Рота Сэлинджера неоднократно, днем и ночью, атаковала немецкие позиции в течение более чем двух суток – до тех пора, пока немцы скрытно не отступили. Это один из боев, подробно описанных Сэлинджером в рассказе «Магический окопчик».

Дж.Д. Сэлинджер («Магический окопчик», неопубликованный рассказ):

«ВВС, наконец, смилостивились и прислали несколько пикирующих бомбардировщиков нам в поддержку, но мы – я имею в виду нашу роту, – в течение почти двух дней были прижаты к краю болота. Из 208 человек в роте осталось только 35. Да, то Болото плодило вдов. Шириной болото было всего несколько километров, но фронт наступления был по настоящему узок – примерно четыреста метров. С обоих флангов была вода, что-то вроде заросших травой речушек. Итак, надо было пересечь эта чертово болото, и это поручили роте «Ц», потому что мы были самыми лихими парнями в батальоне, и потому, что командир батальона, ублюдок, попросил нас об этом. Он выслуживал себя звание капитана. А с другой стороны Болота у немцев было две роты, почти полного состава. И четыре двенадцатимиллиметровых миномета. Во всяком случае, мы могли насчитать четыре. Эти минометы и задали нам жару»

Шейн Салерно: В боях за деревушку, в которой было меньше сотни жителей. Двенадцатый полк потерял триста человек. Немцы, которых было вдвое меньше, чем нас, в конце концов, выкинули белый флаг и сдались.

Лейтенант Джо Мозес: После долгих споров лейтенант Эверетт решил выйти вперед с несколькими солдатами, чтобы принять...пленных. Все сдающиеся в плен, которых мы видели, приближались к нам с поднятыми над головой руками. Когда мы двинулись навстречу, чтобы взять этих людей, немецкий пулеметный расчет, который мы не засекли, но который был частью этого подразделения, открыл огонь в момент, когда  лейтенант Эверетт и сопровождавшие его солдаты были метрах в двустах от немцев. Эверетту прострелили голову. Попали в правую щеку и в грудь. Был убит один солдат, а еще двое были ранены».

Джон Макманус: «Американцев, видевшие эту ложную сдачу в плен, обуяло то, что я называю «жаждой убийства». В Двенадцатом полку, где служил Сэлинджер, решили не щадить ни одного немца, даже тех, кто пытался сдаться в плен. Их перебили всех, до единого. Солдаты выслеживали и убивали всех немцев, каких могли найти. Честно говоря, мы не знаем мнения немцев о том, что произошло, поскольку немцев перебили.

Капитан Фрэнк Р. Берк: Немцы дорого заплатили за это предательство.

Шейн Салерно: Бои за Эдмондвилль опалили память Сэлинджера и его товарищей по оружию.

Пол Александер: 12 июня, менее чем через неделю после высадки, Сэлинджер проявил свое общее отношение к тому, чем он занимался, написав Уиту Бёрнетту короткую открытку, в которой упомянул о том, что ведет допросы. Большинство гражданских лиц, писал он, были обеспокоены артиллерийскими обстрелами, но радостно взволнованы тем, что союзники пришли, чтобы разгромить немцев.

Полковник Герден Ф. Джонсон: «К началу восьмого дня вторжения стало ясно, что, несмотря на постоянные, яростные контратаки, противник не способен отбросить нас ни на фут, и что союзники на какое-то время вполне прочно удерживают плацдарм на берегу. Войска и боеприпасы поступали на участок «Юта» бесперебойно и распространялись по территории, которую Двенадцатый пехотный полк отвоевал с таким трудом и так доблестно. Ситуация подчеркивала необходимость продолжать наступление с еще большей энергией для того, чтобы как можно скорее овладеть жизненно важным портом Шербур.

Алекс Кершо: Сэлинджер был очевидцем жестоких уличных боев на полуострове Контантен, развернувшихся, когда Двенадцатый полк пробивался к Шербуру. Провал попытки немцев отсечь американцев у Мортена стал поворотным пунктом этой битвы на Западном фронте. 23 августа боевая группа двенадцатого полка начала 170 километровый марш на Париж.

Шейн Салерно: О том, чем Дж. Д. Сэлинджер на самом деле занимался на войне, много ложной информации. Эти неверные рассказы десятилетиями повторяли в многочисленных книгах и статьях. Самое последнее попрание истины – изданная в 2010 году книга Кеннета Славенски J.D. Salinger: A Life («Дж. Д. Сэлинджер: биография»). В этой книге допущены десятки ошибок в отношении военного прошлого Сэлинджера».

Дэвид Шилдс: «Бесконечные потери штабных офицеров во время прорыва двенадцатого полка с пляжей на Шербур заставляли проводить в частях импровизации с личным составом. Роль Сэлинджера могла измениться, и из унтер-офицера, штаб-сержанта разведки пехотинцу могли дать неофициальный статус офицера, поскольку в ходе всех этих разведывательных операций ему приходилось выполнять разные роли. Сам он об этом помалкивал, но есть рассказы других людей, и эти рассказы дают очень хорошее представление о той беспощадной, зыбкой ситуации, в которой оказались Сэлинджер и другие бойцы Двенадцатого полка.

Клайд Стодгилл: После бомбежки и прорыва под Сен-Ло нашему батальону, а, возможно, и всему Двенадцатому пехотному полку поставили задачу: подавить очаги сопротивления немцев, оставшиеся в глубине наших порядков после быстрого продвижения союзников вперед. Мы мотались туда-сюда, часто зачищая одну и ту же местность по два раза, а то и более. Иногда там нас поджидали немцы, и тогда происходили перестрелки... Это было ужасным заданием, не оставлявшим много времени на отдых и сон. Мы пребывали в состоянии усталости, превосходившей чисто физическое истощение.

Лейла Хэдли Люс: Поначалу Джерри был настроен очень патриотично: мол, они творят добро в этом мире. Помню, он говорил, как здорово чувствовать, что он является частью чего-то хорошего. Но когда он увидел людей, которых ранили или убивали, когда он увидел смерть и изувеченных людей, это страшно удручило его. И тогда он не захотел не иметь ничего общего с войной. Вообще ничего общего.

Дебора Дэн Мур: Времени на то, чтобы снова становиться таким, каким человек был до сражения, немного. Человек изменился так, что эти изменения и измерить-то невозможно.

Эдвард Дж. Миллер: От квартиры на Парк-Авеню до Нормандии и войны был долгий путь.



Выражаем благодарность издательству «Эксмо» за предоставленный отрывок.

Выберите параметры рассылки

Пожалуйста, уточните желаемый вариант получения рассылки: